Михайло Назаренко: Про Джона Краулі (John Crowley)

Помер один із найкращих - і найбільш недооцінених - американських письменників, Джон Краулі (John Crowley). Спочатку про те, що він писав, а далі - що він означав особисто для мене. 

Краулі мав необережність дебютувати фантастичним романом "Глибина" (1975) - це "Гра престолів", стиснута до двохсот сторінок і, що важливо, повністю закінчена. Після меланхолійної постапокаліптики "Машинне літо" (1979) один критик написав: "Краулі може стати Бредбері 80-х" - але він таки став Джоном Краулі: його наступна книга, "Маленьке, велике" (1981) - не просто найкращий американський фентезійний роман; це взагалі один із найкращих романів останніх десятиліть. "Фентезі", власне, не дуже точне визначення: книгу написано на помежів'ї з магічним реалізмом, і найближчий аналог - це "Сто років самотності", якби їх переписав Набоков. Краулі побудував роман на образах британського фольклору, Шекспіра, Кітса, Керролла - і при цьому зробив чарівним і магічним повсякденне життя, від сніданків до ковзанок, від поїздки в метро до перегляду мильних опер. "Маленьке, велике" не раз, починаючи з першого видання, пробували позиціонувати як мейнстрим, але марно, й роман так і залишився "культовим", тобто таким, про який ви ніколи не дізнаєтеся, доки вам його не підсуне людина, якій його підсунув хтось іще.

Далі був монументальний чотиритомник - "Египетський цикл" (1987-2007. Not Egypt, but AEgypt!). Краулі терпіти не міг, коли його порівнювали з Еко, але ніде правди діти: "Египет" починається майже з того ж, що й "Маятник Фуко" (історик-невдаха вигадує герметично-конспірологічну теорію), йде зовсім в іншому напрямку, аби наприкінці кружним шляхом прийти до майже тих самих метафізичних висновків. Це дуже довгий, дуже повільний і, зрештою, дуже переконливий текст про... ну, зокрема про те, що, уявляючи інше минуле, ми можемо створити інше майбутнє. Про звільнення з гностичної тюрми, яке приходить, коли ми розуміємо, що двері й не були замкнені.

Останній з ключових романів Краулі - "Ка: Дар Оуклі в руїнах Імру" (2017): історія людства від кельтської Європи до Америки близького майбутнього, показана з точки зору безсмертної ворони. А по суті - це роман про смерть: про те, чим вона є. Дуже рідко романи, які обіцяють сказати, чим є життя і смерть, досягають мети, не перетворюючись на коельйо. Краулі на останній сторінці "Ка" виконує обіцянку.

Янина Пинчук: Для кого и зачем я пишу

Всемирный день литератора, и мне захотелось порассуждать на тему того, что я вообще делаю. Тем более, один умный спец (очень сильно мне, кстати, помогший) сказал, что раз ядро моей жизни творчество, то равновесия не будет, пока я не уясню для себя, для кого и для чего я пишу. Итак...

1). Для кого я пишу?

Конечно, самым скромным и благородным является ответ: «для себя», но при первом рассмотрении он мне претит. Что значит «писать для себя»? Это значит «в стол»? Без потребности в гласности, в обратной связи? Без особых притязаний и «на отцепись» - «ну ладно, и так сойдёт»? Без особой ответственности за то, что и как ты пишешь? Нет, ну это точно не моя история! Ни в коем случае!

Тогда, получается, для других? Опять же, что значит «для других»? Стараться удовлетворить кого-то со стороны, делать ставку на чистую коммерцию, на голый расчёт, чужие потребности, надеяться на популярность в силу умения угождать? Нет. Тоже нет. Опять же, ни в коем случае. Мне точно так же тяжело представить этот вариант.

И первый, и второй вариант в крайних формах – унижение.

Но понимаю, что мне не претит сказать вот как: я пишу для близких по духу, для единомышленников, для друзей.

Можно подойти аналитически и навскидку, весьма общо набросать крупными штрихами портрет среднестатистического читателя – и окажется, что по своему возрасту, образованию, статусу, культурному багажу это всё-таки будет человек, имеющий очевидное сходство со мной.

А можно ничего не анализировать, ведь без совокупности точных данных это сделать трудно, и просто представить, что я посылаю волны в пространство – и кто-то оказывается способен их уловить: есть контакт! Вот так я и вещаю – и рада всем, кто может принять мой сигнал.

А вообще, мне кажется идеальной формула, которую озвучил Артуро Перес-Реверте: «Я, скорее, не собственно писатель, а пишущий читатель: я пишу книги, которые мне было бы интересно прочитать самому».

Поэтому всё-таки я могу утверждать, что в значительной мере пишу для себя.

2) Для чего я пишу?

В ответе на этот вопрос я исхожу из того, что у меня таки имеются способности к тому, что я делаю. Поэтому ответы следующие:

Владимир Емельянов: Писатель и Ученый - две судьбы

У меня полно знакомых среди писателей. И когда я на них смотрю и слушаю их речи, то думаю: как же хорошо, что я не писатель! 

Писатель все время должен доказывать, что он гений, все время что-то из себя доставать, страдать для улучшения своих писаний. 

А гуманитарный ученый точно знает, что он не гений, что из себя ничего не надо, а об'ект ужасно интересен, даже гениален, и только об нем речь. 

Писатель как сапер - ошибается один раз. 

Ученый может в следующей статье исправить ошибки предыдущей. 

Писатель хочет изменять мир своим искусством. Но мир все такой же. 

А гуманитарный ученый только хочет понять, как оно все было на самом деле. И, конечно, никогда не поймет. Но кое-что все-таки выхватит направленным лучом своего вопроса из небытия. 

После смерти к писателю будет народная тропа и табличка с надписью "к такому-то". 

Могила гуманитарного ученого неизбежно зарастет бурьяном. Книги его перестанут быть актуальны, а ученики его учеников будут над ним посмеиваться. И он их заранее поймет. Потому что "не нам, а Имени Твоему".

Писатели друг о друге

Любой писатель  в первую очередь является читателем. И наравне с нами, заурядными книжными червячками,  они тоже имеют собственные литературные предпочтения и  любимых авторов. Например, Достоевский восхищался Толстым, а Пушкин боготворил Данте. Однако, что происходит, когда одному автору не нравится творчество другого? Разумеется, мысль недовольства надо озвучить; причем, в такой форме, чтобы это запомнили все!
Забавно читать, как два писателя, например, 20-ого века, в равной степени любимые сейчас в 21-ом, швыряются друг в друга оскорблениями, подкрепляя их, порой, тяжелым словцом, и чаще – унизительными эпитетами.  В голове даже не укладывается – как можно хотеть выкопать труп всеми почитаемого Шекспира и закидать его камнями? и как, КАК (?!) такое мог возжелать Бернард Шоу – классик 20-ого века, лауреат Нобелевской премии по литературе?
Предлагаю вам насладиться с 35 пусть не всегда и изысканными, но уж точно оригинальными оскорблениями великих авторов.

35. Конрад Айкен об Эзра Паунда: