Вспоминаются старые строки:
А в наши дни и воздух пахнет смертью: Окно открыть — что жилы отворить.
В Европе холодно. В Италии темно. Власть отвратительна, как руки брадобрея...
...И вчерашнее солнце на черных носилках несут.
...И помрачатся смотрящие в окно; и запираться будут двери на улицу; замолкнет звук жернова, и замолкнут дщери пения; и на дороге ужасы...
К нам вплотную приблизились те вековые умонастроения, которые принято называть "мировой скорбью". Даже для самых благополучных, уединившихся в своих квартирах или на дачах, ход жизни упростился до "восходит солнце" и "заходит солнце". Этот унылый рефрен обращает нас к Книге Екклесиаста, из которой многие помнят лишь то, что нет ничего нового под солнцем и что вся жизнь — суета и томление духа. Из всех библейских книг именно эту предпочитают скептики и атеисты.
Но тогда почему эта книга включена в Библию? И есть ли выход из той меланхолия, которой она пронизанa?
1. Странная книга. Екклесиаст и Иов.
Екклесиаст – едва ли не самая странная, "небиблейская" из всех библейских книг. Она находится на самой границе канона, и ее место в нем постоянно оспаривается. Герхард фон Рад, один из самых влиятельных библеистов 20 века, писал, что Книга Екклесиаста очерчивает "самую дальнюю границу Яхвизма", какая только может быть найдена в Библии, – одинокий голос с периферии иудейской религии. [1] Авторитет этой книги был предметом острейшего спора между раввинистическими школами Гиллела и Шамая в I в. н. э.: первые отстаивали ее каноничность, вторые отрицали. Книгу спасло от исключения из канона главным образом то, что она приписывалась царю Соломону — однако ни один современный ученый не поддерживает этой атрибуции (вероятная дата создания книги — от V до III вв. до н.э.). В дальнейшем, поскольку авторитет книги уже был установлен, она подвергалась разным толкованиям, подчас весьма аллегорическим. Так, прославление Екклесиастом веселья, еды и питья соотносилось в Средние века с таинством евхаристии, вкушения плоти и крови Христа.[2]
Как ни странно, именно неканоничность, точнее, полуканоничность Екклесиаста придает ему такую значимость и делает одной самых цитируемых и влиятельных книг Библии. Екклесиаст обращается к сердцу неверующих или разочарованных в вере, испытывающих глубокое сомнение в осмысленности жизни. Ни в одной другой книге Библии не выражено так ярко это умонастроение душевного упадка, безнадежности. В Книге Иова есть глубина отчаяния, богооставленность праведника, брошенного в пучину бедствий, но в каком–то смысле Иов и Екклесиаст – противоположности. Если Иов – несчастнейший из смертных, то Екклесиаст – счастливейший: всемогущий царь, богач и мудрец. Его дом, его царство – полная чаша. И вот оказывается, что даже тот, кто все может, все имеет и все ведает, не защищен от уныния и душевной пустоты, которая одолевает царя Соломона, от имени которого написан Екклесиаст.
"И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребыла со мною... И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая [их]: и вот, всё—суета и томление духа, и нет [от них] пользы под солнцем!" (2:9, 11).
Различие между Екклесиастом и Иовом особенно наглядно там, где они прямо перекликаются, где одна из позднейших книг Библии вбирает в себя мотивы одной из древнейших: о несправедливости мироустройства, при котором нечестивые благоденствуют, а праведные страдают. Eсли у Иова эта несправедливость рождает вопль отчаяния и желание судиться с Богом, то Екклесиаст приемлет это уже как данность, как мировой закон тщетности: "…и это - суета!"
