Розалинд Краусс: Скульптура в расширенном поле

Один из ключевых теоретических текстов, исследующих трансформацию скульптуры в эпоху постмодернизма. Автор – Розалинд Краусс, крупнейший историк и теоретик искусства современности, автор ряда монографий и многочисленных статей, посвященных искусству ХХ века. Что общего между древнеримским конным памятником и земляной насыпью посреди пустыни? Почему скульптура, потеряв свою важнейшую мемориальную функцию, по сей день остается ключевой формой художественной практики? Каким образом термин «скульптура» объединяет, начиная с 1960-х годов, такие разные практики, как лэнд-арт, инсталляцию и даже фотографию? «Скульптура в расширенном поле» – оригинальная и аргументированная попытка переосмысления художественных практик постмодернизма. Must read для всех, кто хочет глубже изучить концептуальные истоки современной скульптуры.  Эссе являются частью одного из главных трудов Краусс, книги «Подлинность авангарда и другие модернистские мифы» (1985). 

Эссе:

В середине поля различима небольшая возвышенность, неровность поверхности: только это и выдает присутствие здесь произведения искусства. Подойдя ближе, мы замечаем большую четырехугольную яму с торчащей из нее лестницей, по которой можно спуститься вниз. Таким образом, работа находится ниже уровня земли: это — то ли подземелье, то ли тоннель, гра-ница между внутренним и внешним, хрупкая деревянная конструкция. Созданная в 1978 году работа Мэри Мисс «Периметры/ Павильоны/ Ловушки», безусловно, являет собой пример скульптуры, а вернее, «работы с почвой» («earthwork»).

В последние десятилетия понятие скульптура применялось к самым неожиданным вещам: к узким коридорам с телевизионными мониторами в конце; к огромным фотографиям с видами горных пейзажей; к зеркалам, причудливо расставленным в самых обычных комнатах; к рельефным поло-сам, насекающим почву пустыни. Достаточно представить себе все это многообразие примеров того, что стало принято называть скульптурой, как смысловые границы этого понятия начинают стираться. Если только предположить, что в само это понятие не было заложено свойство безграничной изменчивости.

Кирилл Серебренитский: Эссе о враге

1. Христос не говорил: "да успокойся ты, у тебя нет врагов, все твои друзья". Христос сказал: прощай врагов своих.
То есть, Христос подтвердил: у тебя есть враг, но прости его.
А это непросто понять. Особенно, если прочитать задом наперёд: прости его, но он - твой враг.
А почему бы не прочитать ?

2. Враг - это не тот, кто чужд, не тот, кто непонятен, и даже не тот, кто неприятен, и даже не тот, кто опасен, - и не тот, кто противоречит, - какие же это враги ?
Если враг - человек, который чужд и не согласен, - то враги все люди, поголовно, и каждый человек сам себе тоже враг: все люди изначально несогласны друг с другом и с самими собой тоже.
Несогласие и отчуждение - этого и прощать не надо, это - данность, это естественное. Это и есть: свобода, выбор. И от Бога люди отчуждены, и Бога тоже они не понимают.

3. Враг вообще не человек, на самом деле. Враг - это препятствие на пути, преграда, - с которой иначе не справиться, как только враждой: или - как-то, - преодолеть преграду, или сдаться и не идти дальше.
Если это осознать, то противоречия нет больше, всё - просто.
Если человек стал преградой на твоём пути - прости его, как человека, но одолевай его, как преграду. Как можешь. По возможности, не убий.

4. И тогда - значит: враг - это хорошо, это дар; потому что если есть преграды, которые нужно преодолевать, то, стало быть, есть и путь, по которому должно идти.
А отчётливое, явственное осознание своего собственного пути - что ещё нужно ?
Земной, плотский Эдем - это не тёмная нора и не солнечное лежбище, это - дорога.
Бог ничего не дал человеку лучше, да, наверно, ничего лучше и быть не может.

Сергій Тарадайко: За мотивами Захер-Мазоха

Ніхто ніколи не заходив так далеко, зберігаючи при цьому пристойність.
Ж.Дельоз. Презентація Захер-Мазоха
(Холодне та Жорстоке)

Подібно до самого цього подвійного прізвища, й відповідне, сказати б, явище так само виглядає ніби роздвоєним і подвійним. Отже, спершу, звісно, згадується письменник. Але відразу відчувається щось іще – відомий стан, який отримує свою назву від одної частини прізвища: «мазохізм».
Очевидно, зайве нагадувати, що йдеться про своєрідне, так би мовити, задоволення від болю та приниження. Втім, і тут є невизначена роздвоєність, адже мова про сексуальне відхилення, тобто збочення. Це з одного боку. – Водночас, як відомо, саме поняття «мазохізму» може вживатись у ситуаціях, які, власне, й не пов’язані з сексуальністю. До речі, тут одразу ж виникає неначе сумнів: а чи виключно сексуальним є це явище?
Та навіть, якщо казати про «збочення», так само швидко з’являється знайоме вже роздвоєння. Згадаймо про «садо-мазо», вживаючи просто сленґ, або про «садо-мазохістську єдність», якщо хочемо втішатися хоч уявною «науковістю». До речі, Захер-Мазоху (й самому тому феномену) присвячено вже силу-силенну досліджень. Але й тут одразу відчутна вже не згадувана подвійність, а неприхована суб’єктивність або й довільність у розумінні. Виникає дещо подібне до «розпорошення», «розсіювання» (la dissémination) Жака Дерида[1]. Тому кожне таке тлумачення ніби нагадує, що ми мало що розуміємо в мазохізмі.