"Когда человек узнает, что движет звёздами, Сфинкс засмеётся и жизнь на Земле иссякнет" (иероглифическая надпись на скале храма Абу-Симбел, Египет, 1260 г. до н.э.), "Любовь, что движет солнце и светила" (Данте Алигьери, "Божественная комедия"), "Радуйтесь тому, что имена ваши записаны на небесах" (Лука, 10:20); "Число душ в Космосе равно числу звезд и распределено по одной на каждой звезде" (Платон, "Тимей", 41е); "Буддам несть числа как звёздам в небесах" (Ваджранатха); "У каждого в глазах своя звезда" (Хафиз Ширази); "- Хотел бы я знать, зачем звёзды светятся... - Наверное, затем, чтобы рано или поздно каждый мог вновь отыскать свою" (Антуан де Сент-Экзюпери, "Маленький принц"); "Мир состоит из звёзд и из людей" (Эмиль Верхарн); "... все звезды подчинены тебе, потому что все они созданы ради тебя, чтобы служить тебе, а не владеть тобой" (преподобный Максим Грек); "Зачем рыдать под звездой, которую всё равно не снять с неба? Она совершит начертанный ей путь. А ты совершай свой" (Иван Ефремов, "Таис Афинская").
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...

среда, 24 ноября 2021 г.

Дмитрий Ольшанский: Почему христианство в духовных поисках безнадежно проигрывает нью-эйджу

У полукультурных офисных работников и работниц есть явное, хотя одновременно и смутное влечение к тому, что называется похабным словом "духовность", но христианство в этих поисках безнадежно проигрывает нью-эйджу: на одного православного среди этих людей приходится девять поклонников всего того, о чем поет Гребенщиков и пишет книжки Пелевин.

Почему так? Есть три причины.

Во-первых, христианство - свое, а нью-эйдж - экзотичен.

Церковь вызывает у молодой модной публики воспоминания обо всем том, о чем не хочется думать, о том мире, откуда они родом, и откуда им хочется вырваться: суетящиеся бабки-тетки, мужики с бородами и животами, чиновники со свечками, бедные уездные города, которые они с облегчением забыли и уехали поступать в университет в мегаполисе, темные улицы, снег, вороны на колокольне кричат. 

А нью-эйдж - о, это солнечные берега разных морей, загадочные смуглые туземцы, вечное лето и вечный праздник. Иными словами, нью-эйдж - это специальное приложение к курортной жизни, позволяющее уволившемуся с работы и сдавшему бабушкину квартиру (бабушка! свечки! ну вы понимаете) пиарщику-маркетологу почувствовать, что он не просто так валяется на пляже, но - с великим смыслом, постигая тайны бытия.

Во-вторых, христианство конкретно, а нью-эйдж - он приятно абстрактный.

Та "духовность", что имеется у церковных людей, состоит из большого количества правил, обязанностей и четких представлений о жизни. Это целый распорядок: когда поститься, кому молиться, что можно, а что нельзя, субботний вечер и воскресное утро забронированы под службы, внебрачные связи долой, исповедь - иди рассказывай какому-то постороннему мужику (ну не Богу же, ты еще поди разгляди того Бога за спиной мужика) про самое неприятное и неудобное. Все это трудно. 

То ли дело нью-эйдж. Сел в позу лотоса, ароматическую палочку зажег, глаза закрыл, расслабился. Тишина, молчание - и этот, как его, космос. А дальше можно жить ровно так же свободно, как всегда и живешь. Правда, мясо желательно не есть, но это модно, а потому и легко. 

И, наконец, самое главное.

Нью-эйдж - это всегда про себя, для себя и к себе, а христианство - оно от себя и к чему-то другому. Или - кому-то.

Пароль современного мира - это слово нарциссизм. 

И если выходит так, что нынешняя версия человека должна (кому должна? а вот должна, да и все) непрерывно фотографироваться, и непрерывно рефлексировать из пустого в порожнее, и все больше заниматься делами, символически увязанными с "самореализацией", - то и религия оказывается еще одним способом сказать самому себе - о себе, но на этот раз не роботизированным и калькированным языком офисных технологий ("перезагружаю жизнь", "прокачиваю скиллы"), но - туманным языком природных аллегорий, привет, море внутри и танцы в ритме вселенной. 

А христианство - не про себя. 

Про Бога, который - не ты. Про церковь, в которой ты можешь быть, но она тоже к тебе не сводится. Про ближнего, наконец, который тем более не ты, а другой, и настолько тяжко и раздражающе другой, что уж скорее бы, знаете ли, на курорт, в космос, куда угодно, но только подальше, уж очень не хочется с ним, этим ближним, соседствовать, и терпеть его, и прощать.

А себя христианин должен минимизировать. Скептически оценить - и, по возможности, меньше о себе думать. 

А как тогда делать сто тысяч сэлфи в сутки?

И хочется - в качестве назидательного вывода - сказать что-то вроде: повзрослеют - поймут. Или: состарятся - изменятся.

Представить себе смешную и грустную, но зато и благочестивую картину семидесятилетних пиарщиков и пиарщиц - татуированных, с фиолетовыми волосами, - но зато возвратившихся куда-то туда, куда они так не хотели в своей глупой юности, забывших про море внутри - и теперь медленно бредущих в валенках на литургию воскресным утром, зимним и мрачным, пока на них сверху, с каменных свеч колоколен, строго смотрят вороны.

Вряд ли так будет.

Скорее, каждый останется со своим: одни - с трудным Богом, требующим от тебя быть не только с самим собой, но и с ближним, и с теткой, и с бородой, и со всем Его, Бога, ушибленным и заваленным снегом миром, тогда как другие - встретят на берегу евростарость, вовремя перекрасив фиолетовый в псевдоестественный белый, чтобы - как всегда - развиваться в ритме вселенной.

Я им не завидую.

Ну, иногда, если ступеньки за ночь обледенели.

Комментариев нет:

Отправить комментарий